Прошло две недели с той бани. Я старалась не думать о том, что случилось, но каждый раз, когда Саша обнимал меня или ложился рядом в постели, перед глазами всплывали те лица, те руки, тот скрип дивана. Я молчала, он тоже — будто мы оба договорились притворяться, что ничего не было. Жизнь вроде шла своим чередом, но внутри у меня все кипело: обида, стыд, и что-то еще, чему я не могла дать названия.
Однажды ночью, в пятницу, мы легли спать поздно. Саша пришел с работы уставший, но довольный — премию дали. Мы выпили по бокалу вина, поболтали о всяком, и он вдруг потянул меня к себе. Я не сопротивлялась — секс у нас всегда был хорошим, привычным, без лишних выкрутасов. Он раздел меня медленно, снял футболку, стащил трусы, я легла на спину, глядя в потолок. Саша стянул свои штаны, член уже стоял, слегка покачиваясь, пока он устраивался между моих ног. Я раздвинула бедра, привычно обняла его за плечи, и он вошел — плавно, глубоко, как всегда. Его дыхание было теплым у моей шеи, он двигался ровно, сильно, прижимая меня к матрасу. Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается внутри, как его бедра бьются о мои, как простыня сминается подо мной. Он ускорился, я выгнулась навстречу, тихо застонала — все как обычно. Но вдруг он остановился, прямо внутри меня, и посмотрел мне в глаза. Я открыла свои, удивилась — он никогда так не делал. А потом он сказал, тихо, с хрипотцой:
"Оль, а помнишь ту баню? С мужиками?" Я замерла, сердце заколотилось, член внутри меня будто стал еще горячее, хотя он не двигался. Я сглотнула, ответила сухо:
"Помню. А ты чего вдруг?" Он чуть улыбнулся, провел рукой по моей груди, сжал сосок, и продолжил: "Я все думаю... тебе ведь понравилось, да? Как они тебя... брали?" Я почувствовала, как щеки горят, а внутри все сжалось — и от обиды, и от чего-то другого, чего я не хотела признавать.
"Серьезно, Саш? Ты это сейчас вспомнил? Я чуть не сгорела там от стыда, а ты смотрел и молчал." Он не отвел взгляд, начал двигаться снова, медленно, глубоко, будто подчеркивая каждое слово:
"Да ладно, Оль, я же видел, как ты кончила с Димкой. Не ври, что тебе не зашло." Его рука скользнула мне между ног, пальцы нашли клитор, начали тереть, и я невольно дернулась, выдохнув громче, чем хотела. Я была зла, но тело предавало меня.
"Ты сам их позвал, Саш, я тебя не просила. Обидно было, что ты просто сидел и смотрел, как они меня... ну ты понял." Он ускорился, вбиваясь в меня сильнее, кровать начала поскрипывать, его пальцы не останавливались, и я почувствовала, как жар поднимается от низа живота. Он шепнул, прямо в ухо:
"А если еще раз? Хочешь, чтобы они снова? Я могу позвать, Оль, мне не жалко." Его голос дрожал, он явно завелся от этой мысли, и я поняла, что он не шутит. Я закусила губу, пытаясь сдержать стон, но не выдержала — вырвалось, громко, протяжно.
"Саш, ты ненормальный... я подумаю, ладно? Но ты козел, что тогда молчал." Он засмеялся, коротко, хрипло, и перевернул меня на живот. Я уперлась руками в подушку, он схватил меня за бедра, задрал их вверх и вошел сзади одним резким толчком. Я вскрикнула, он рыкнул:
"Вот так тебе нравится, да?" — и начал двигаться быстро, сильно, шлепая меня по ягодицам. Его член заполнял меня полностью, каждый удар отдавался где-то внизу, пальцы *** впивались в кожу, и я уже не могла притворяться — я текла, ноги дрожали, а обида смешивалась с возбуждением, которого я не ожидала. Он наклонился ко мне, прижался грудью к моей спине, потный, горячий, и шептал: "Скажи, Оль, хочешь еще раз с ними? Я видел, как ты текла тогда." Я выдохнула:
"Саш, заткнись... я подумаю, говорю же, " — и сама подалась назад, насаживаясь на него глубже. Он понял, что я завелась, и пошел на всю — вбивался так, что простыня скомкалась подо мной, а я уже не сдерживалась, стонала в голос, чувствуя, как волна накатывает. Я кончила первой, сжимаясь вокруг него, крича в подушку, а он следом — резко, с низким рыком, заполняя меня горячим, липким, пока мы оба не рухнули на кровать, тяжело дыша. Он обнял меня сзади, поцеловал в шею, и тихо сказал:
"Ты подумай, Оль, я серьезно." Я промолчала, но в голове уже крутились мысли, от которых я краснела даже в темноте. Обида никуда не делась, но теперь к ней примешалось что-то еще — желание, о котором я пока не готова была говорить вслух.