Жара стояла такая, что даже мухи на подоконнике барского дома ленились жужжать. Воздух над усадьбой дрожал. Емельян Петрович, развалясь в кресле у открытого окна, чувствовал, как потная рубашка липнет к спине. Тоска зеленая одолевала барина. И тут взгляд его упал на группу крестьянок, возвращавшихся с покоса, их загорелые шеи блестели от пота, а на спинах темнели мокрые пятна.
В голове Емельяна Петровича, тяжёлой и разгорячённой хмелем после обеда, созрела идея. Он цыкнул на верного холопа Степана, дремавшего у двери.
— Степан! Сбегай, собери баб у речки. Пусть все, кто помоложе и покрепче, явятся. Говори, барин смотреть будет, как они мыться станут. Самых чистых потом награжу.
Степан, человек бывалый, лишь кивнул, скрывая усмешку, и побрел исполнять приказ. По деревне пополз тревожный, но покорный шёпот. Через полчаса у излучины речки, на затенённом лугу, собралось с два десятка девок и молодух. Они теснились, перешёптывались, исподтишка поправляя платки и сарафаны. В воздухе висела смесь страха и любопытства.
Появился Емельян Петрович. Он обвёл взглядом собравшихся, его глаза, маленькие и заплывшие, блестели хищно.
— Ну что, голубушки, — начал он хриплым голосом, — жара одолела. Вижу, все вспотели, пылью перемазались. Не порядок. Снимайте всё до нитки и в воду. Охладитесь. А я посмотрю, которая из вас самая… аппетитная. Чистоту люблю.
В толще женщин прошел сдержанный ропот. Но ослушаться? Смелых не нашлось. Одна за другой, краснея, отворачиваясь к лесу, они стали развязывать пояса, стягивать через головы засаленные сарафаны, снимать рубахи. Кто-то прикрывался руками, кто-то старался зайти по грудь в воду побыстрее.
Емельян Петрович, тяжёло дыша, уселся на принесённый Степаном складной стул и уставился на зрелище. Его взгляд скользил по обнажённым телам, оценивая, сравнивая. Вот полная, с тяжёлыми, отвислыми грудями, а вот — худющая, с острыми коленками и маленькими, как яблочки, грудками. Вот рыжая, вся в веснушках, а вот брюнетка с кожей, темной, как полированное дерево.
Но его взгляд зацепился за одну. Матрёна. Недавно овдовевшая, молодая ещё, лет двадцати пяти. Высокая, крепко сбитая, с широкими бёдрами и упругой, высокой грудью. Смуглая кожа на солнце отливала золотом, а между ног густо чернела курчавая, мокрая от пота растительность. Она стояла по пояс в воде, пытаясь прикрыться ладонями, но это только подчёркивало пышность её форм. Лицо её пылало румянцем стыда, а глаза, тёмные, как спелая смородина, упорно смотрели в воду.
— Ты! Смуглявая! Выходи ко мне, — скомандовал барин, и в его голосе прозвучала властная нота, не терпящая возражений.
Матрёна вздрогнула, будто её хлестнули кнутом. Она медленно, нехотя, побрела из воды на берег. Вода стекала с её тела струйками, подчёркивая каждый изгиб. Мокрые волосы прилипли к щекам и шее. Она пыталась скрестить руки на груди, но Емельян Петрович резко оборвал:
— Руки по швам! Стоять смирно!
Она замерла, дрожа всем телом. Стояла перед ним во всей своей наготе, а он водил взглядом по её телу, как барин на рынке осматривает лошадь.
— Повернись.
Она повернулась, открыв его взору свою полную, упругую задницу, на которой блестели капли воды.
— Густая у тебя шёрстка-то, — грубо рассмеялся он. — Нравится. Сильная баба. Здоровая. Чтоб через пять минут была у меня в кабинете. Поняла? Ступай, оденься.
Матрёна, не поднимая глаз, кивнула и, схватив свою одежду, бросилась бежать к баням.
Через указанное время она уже стояла в прохладе барского кабинета, снова одетая, но чувствуя себя ещё более голой, чем у реки. Вошёл Емельян Петрович. От него пахло вином и потом. Он молча подошёл, взял её за подбородок, заставил поднять глаза.
— Слушай и запоминай. Будешь послушной — не пожалеешь. Провизии со склада муки, сахару. Мужу твоему покойному землицу вспашем моими лошадьми. Будешь выёживаться — всем твоим родным хуже будет. Поняла?
Она молча кивнула, губы её дрожали.
— А теперь снова раздевайся. Здесь. Мне понравилось, как ты выглядишь.
Он опустился в кожаное кресло, раскинув ноги. Матрёна, с тупой покорностью обречённой, снова сбросила одежду. Её тело, ещё влажное от речной воды, покрылось мурашками от страха и прохлады в комнате.
— Подойди. Ко мне. Стань на колени, — его голос стал низким и требовательным.
Она опустилась на колени на прохладный пол между его расставленных ног. Он расстегнул ширинку своих штанов и высвободил свой член. Он был большим, толстым, уже наполовину возбуждённым, с налитой кровью багровой головкой. От него тянуло смесью чистого мужского запаха и табака.
— Возьми его в руку. Ласкай, — скомандовал барин, откидываясь на спинку кресла.
Матрёна неуверенно обхватила пальцами его горячую, пульсирующую плоть. Кожа на ней была удивительно нежной и шелковистой. Она двинула рукой, как могла, как когда-то делала это с покойным мужем.
— Не так, дура! Ртом бери! Соси! — он нетерпеливо ткнул ей членом в губы.
Она сжалась внутренне, но повиновалась. Открыла рот, позволила ему ввести себя внутрь. Он был огромным, он заполнял весь её рот, упираясь в нёбо, вызывая рвотный позыв. Слёзы выступили на глазах. Она пыталась дышать носом, слышала его тяжёлое дыхание над собой.
— Вот так… Глубже… Да, твои губы просто созданы для этого, — он хрипел, положив свои тяжелые руки ей на голову, не давая ей отстраниться.
Она двигала головой вперед-назад, стараясь угодить, слизывая выступившую влагу, чувствуя, как его член наливается ещё больше, становится твёрдым, как камень. Её слюна стекала *** по его стволу, смачивая её пальцы, которые она подставила, чтобы хоть как-то контролировать глубину проникновения. Звук был громким, влажным, непристойным.
— Достаточно, — вдруг выдохнул он, отталкивая её от себя. — Теперь встань, нагнись через стол. Хочу посмотреть на эту смачную задницу.
Она, пошатываясь, поднялась с колен и, согнувшись, оперлась ладонями о полированную столешницу большого дубового стола. Её грудь повисла, соски затвердели от напряжения и страха. Она чувствовала, как он подходит сзади, как проводит рукой по её ягодицам, шлёпает по одной, заставляя её вздрогнуть.
— Широко, — прошептал он, раздвигая её ноги своим коленом.
Он плюнул себе в ладонь, смазал свой член и её узкое, сухое отверстие. Боль была острой и резкой, когда он одним мощным, уверенным толчком вошёл в неё сзади. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в дерево стола. Он был огромен и растягивал её изнутри.
— Вот так, сучка… Вот так… Твоя бабья дырья создана для моего члена, — он хрипел, начиная двигаться.
Его бёдра с глухим шлепком бились о её ягодицы, его живот шоркал о её спину. Он трахал её грубо, без нежностей, исключительно для своего удовольствия. Сначала было больно, невыносимо больно, но постепенно её тело, преданное и покорное, начало изменять ей. От его мощных толчков по её телу разливалась странная волна тепла, внутри что-то зажигалось, против её воли. Из горла вырывались уже не только стоны боли, но и какие-то хриплые, животные звуки. Она сама начала подавать ему навстречу, чувствуя, как что-то сжимается в низу живота.
Емельян Петрович, видя её реакцию, засмеялся коротко и властно.
— Ага, почуяла член барина, почуяла, шлюха! Любишь, да?
Он ускорился, его движения стали резче, беспорядочнее. Одной рукой он вцепился в её бедро, а другой схватил за волосы, оттягивая её голову назад. Его дыхание стало совсем прерывистым.
— Готовься, сука… Принимай всё! — он прохрипел ей на ухо и, с силой вдавив себя в неё до упора, застыл.
Она почувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри нее, заполняя её горячими потоками спермы. Каждая струя была обжигающей и, казалось, бесконечной. Он кончал долго, с судорожными вздохами, полностью опустошаясь в неё.
Наконец он вытащил из неё свой мягкий член, с удовлетворённым вздохом. По её внутренней стороне бедра потекла белая, густая капля.
Матрёна, так и не разгибаясь, стояла, опершись о стол, вся дрожа, чувствуя, как его семя медленно вытекает из неё обратно.
Емельян Петрович застегнул штаны, тяжко отдуваясь.
— Ладно. Не плоха. Одевайся. Зайди к Степану, скажи, чтоб выдал тебе мешок овса и полосатой холстины. А теперь вали отсюда.
Она молча, не глядя на него, стала натягивать свою одежду. Унижение, стыд и странная, изматывающая физическая усталость смешались в ней в один клубок. Она вышла из кабинета, чувствуя на внутренней стороне бедра липкую дорожку его семени. Снаружи её ждала та же жара, те же мухи и покорная, полная тяжёлого труда жизнь. Но что-то в ней уже сломалось и изменилось безвозвратно. А что-то, к её ужасу, — проснулось.