Бывает, что люди сближаются не на радости, а на горе. Общая потеря оголяет нервы быстрее, чем годы знакомства. Ты смотришь на человека, с которым в обычной жизни перекинулся бы парой фраз, и вдруг видишь его настоящим. Без масок, без социальных ролей, без этого вечного «у меня всё нормально». А когда вы еще и остаетесь вдвоем в доме, откуда только что ушла смерть, границы рушатся окончательно.
Теть Зина была дальней родственницей моей мамы. Я видел её от силы раз пять в жизни: дважды в детстве, когда меня силком тащили «проведать бабушку в деревне», и трижды в студенчестве, когда мы с друзьями проезжали мимо и закидывали ей гостинцы из города. Она была из тех людей, которые, кажется, существуют всегда и будут существовать вечно. Маленькая, сухая, с морщинистыми руками, она гоняла самогон, держала коз и знала полдеревни таких же «вечных» старух. Когда мама позвонила и сказала, что теть Зина умерла, я не почувствовал горя — скорее, удивление. Как будто гора сдвинулась.
Хоронить приехали человек пятнадцать. В основном такие же дальние родственники, как я, и пара соседок. Деревня — десяток домов, половина заколочены. Майское солнце палило не по-весеннему, пока мы стояли на местном погосте. Гроб, земля, помянули — всё как обычно. К вечеру народ стал разъезжаться, и я засобирался тоже. Автобус мой был только завтра утром, но мама сказала: «Оставайся, присмотри за домом. Там Таня ещё, помнишь её? Мы с ней завтра вернёмся, вещи разберём».
Таню я помнил плохо. Вроде внучка теть Зининой подруги. Мы пересекались однажды на каком-то застолье, но тогда мне было 21, а ей восемнадцать, и я смотрел сквозь неё. Сейчас — лет тридцать с хвостиком, разведёнка, работает в райцентре. Невысокая, тихая. Была в чёрном платке, который она сняла сразу после кладбища, открыв коротко стриженные рыжеватые волосы. Весь день она молчала, а теперь так же молча сидела на лавке у дома, курила и смотрела в поле. Я присел рядом.
— Будешь? — она протянула мне мятую пачку «Винстона».
— Я свои.
Мы сидели и дымили. Закат разливался над ржаным полем, стрекотали кузнечики. В какой-то момент Таня тяжело вздохнула и потёрла переносицу.
— Она мне вместо бабушки была. Родные-то померли рано, а теть Зина меня и в школу собирала, и замуж выдавала. Я ей когда на развод подавала, она мне сказала: «Танька, не реви. Мужики — они как козы. Полезные, но глупые и вонючие». Представляешь?
Я хмыкнул. Теть Зина была тем ещё философом.
— А знаешь, что самое паршивое? — Таня повернулась ко мне, и я заметил, что глаза у неё красные, но сухие. — Я ни разу ей не сказала, что люблю её. Вот так вот. Считала — само собой разумеется. А теперь...
Она махнула рукой и затушила окурок.
В доме пахло так, как пахнет только в деревенских домах у стариков: сухие травы на чердаке, печной дым, въевшийся в дерево, старческие лекарства и что-то ещё, сладковатое и тёплое. Мы накрыли стол тем, что осталось после поминок: варёная картошка, солёные огурцы, хлеб, сало и бутылка теть Зининого самогона, мутного, но мягкого, как её характер.
Разговор сначала шёл ни о чём: работа, город, деревенское запустение. Потом выпили ещё, и темы потекли глубже. Таня рассказывала про бывшего мужа. Как он пил, как поднимал на неё руку, как она однажды ночью сбежала к теть Зине босиком по мартовскому снегу. Старуха тогда поила её чаем с мятой, а наутро сказала: «Всё, девка, назад ни ногой». И она не вернулась.
— Я после него долго не могла ни с кем. Да и сейчас... — она замялась, покрутила в пальцах стопку. — Был тут один, но это так, мимолётно. Мужик-то во мне уже и не видит женщину. Скорее, функцию. Пришёл, кончил, ушёл. А мне-то хочется... Не знаю. Тепла, что ли.
Она посмотрела мне прямо в глаза, и я вдруг увидел то, что не видел за весь день: она красивая. Усталая, измотанная, но красивая. У неё была тонкая шея, ключицы, выступавшие из-под выреза платья, и россыпь веснушек, которые обычно прячутся под тональником, а сейчас проявились от духоты и алкоголя. И этот взгляд — прямой, немного вызывающий, как будто она только что приняла решение.
Мы допили. Таня встала из-за стола и сказала, что пойдёт умоется. Я слышал, как скрипнула дверь в соседнюю комнату — там теть Зина устроила ей спальное место. А мне постелила в «зале» на старом диване. Я разделся до трусов, лёг и долго смотрел в потолок, на котором от фонаря за окном качалась тень веток. Возбуждение накатывало волнами. Не просто от близости женщины, а от всей этой нереальной, душной, пропитанной смертью и откровениями ночи.
Дверь скрипнула.
— Не спишь?
Таня стояла в проёме. На ней не было платья. Только майка, через которую просвечивали соски, и простые белые трусы. Она не кокетничала, не играла — просто пришла.
— Не сплю.
Она скользнула ко мне под одеяло. От неё пахло хозяйственным мылом и всё тем же самогонным теплом. Я обнял её за плечи — они дрожали.
— Холодно? — спросил я шёпотом.
— Страшно, — так же шёпотом ответила она. — За неё страшно, за себя. А когда рядом кто-то — легче. Можно я просто так полежу?
— Лежи.
Но просто лежать не вышло. Моя рука сама легла на её живот. Я гладил его поверх майки, чувствуя, как поднимается и опускается диафрагма, как тепло расходится от моих пальцев по её коже. Таня молча взяла мою руку и переложила выше, на грудь. Сосок был твёрдым и крупным, он упирался мне в ладонь, как будто просил внимания. Я стал мять её грудь осторожно, почти лениво, привыкая к ощущению.
— У тебя такие руки... — прошептала она. — Тяжёлые. Мне нравится.
Я потянул майку вверх, и она сама помогла её снять. В лунном свете её тело казалось бледным, почти фарфоровым. Грудь была небольшая, но форма — идеальные полушария с широкими ареолами. Между грудей россыпь родинок. Я начал целовать каждую по очереди, проводя языком по солоноватой коже. Таня тихо застонала и запустила пальцы мне в волосы.
Я спускался ниже. Поцеловал ложбинку под грудью, рёбра — они тоже выступали, но не болезненно, как у Ирины из того рассказа, а скорее атлетично. Подтянутое тело деревенской женщины, привыкшей к работе. Когда я дошёл до кромки трусов, она чуть напряглась, но тут же расслабилась и сама приподняла бёдра, позволяя их снять. Я стащил белые трусики и увидел то, что в деревне называют «опушкой» — аккуратно подстриженный рыжеватый треугольник, уже влажный от желания.
Она не стеснялась. Раздвинула ноги, приглашая. Я лёг между них и поцеловал её в низ живота, чувствуя, как дрожат мышцы под моими губами.
— Хочу тебя попробовать, — мой голос сел.
— Пробуй.
Языком я раздвинул её складочки. Здесь всё было пропитано её запахом — терпким, с кислинкой, настоявшимся. Так пахнет земля после дождя, только интимнее, глубже. Я нашёл клитор — маленький, спрятавшийся под капюшоном, и стал его вылизывать круговыми движениями. Таня ахнула и чуть отпрянула — видимо, давно не испытывала ничего подобного. Но тут же притянула мою голову обратно.
— Да, вот так... Языком! Не останавливайся...
Она была немногословна в постели. Вместо слов работало тело: её бёдра начали подрагивать в такт моим движениям, дыхание стало рваным, а рука всё сильнее давила мне на затылок. Я ввёл в неё один палец, потом второй — внутри было горячо и узко. Она сжала меня изнутри так сильно, что я на секунду представил, как это будет — войти членом.
— Я сейчас... — она вдруг громко, на весь пустой дом, застонала и выгнулась дугой.
Я почувствовал, как её соки хлынули мне на руку. Честно, я такого не ожидал. Таня буквально залила меня, судорожно сжимая бёдрами мою голову. Когда волна прошла, она обмякла и рассмеялась — нервным, чуть истерическим смехом.
— Боже, прости... Я не знала, что так могу. В смысле, знала, но чтобы так...
Она потянула меня наверх, к себе. Я стянул трусы и лёг сверху, упираясь членом в её мокрое лоно. Не стал ждать, вошёл сразу, до упора — она приняла меня целиком, издав горловой звук, похожий на всхлип.
Дальше всё было как в тумане, но в хорошем смысле. Я не «трахал» её — мы любили друг друга. Именно любили. Медленно, с расстановкой, то ускоряясь, когда её ногти впивались *** мне в ягодицы, то замирая, чтобы прочувствовать, как её стенки пульсируют вокруг моей плоти. Мы смотрели друг на друга не отрываясь. В её глазах, расширенных и чёрных в полумраке, стояли слёзы — не боли, а катарсиса.
Когда я был готов кончить, она сама обхватила мои яйца рукой и стала их сжимать, массировать, приближая мой оргазм. Я выплеснулся в неё с таким рыком, что сам испугался. Упал на неё обессиленный, мокрый от пота и её соков.
Мы лежали молча. За окном начали просыпаться первые птицы. Скрипел где-то флюгер на сарае. Таня гладила мою спину, водя пальцем по позвоночнику.
— Знаешь, — сказала она, — я думала, что тётя Зина будет на меня ругаться. Там, на небе. А она, наверное, наоборот — рада.
— Почему?
— Потому что она всегда говорила, что жизнь одна. И что смерть — это повод жить ещё сильнее. Мы сегодня... Мы живые. Очень живые.
Я прижал её к себе. Мы уснули только под утро.
Проснулся я от того, что она собирала вещи. Движения были тихими, почти бесшумными. Она уже оделась в своё вчерашнее чёрное платье. Поймав мой взгляд, подошла, присела на край дивана и поцеловала меня в лоб.
— Я на автобус. Мама твоя через час приедет, я там ключ под ковриком оставлю.
— Тань...
— Не надо ничего говорить. Я всё понимаю. У тебя там своя жизнь, у меня тут своя. Работу, кстати, я сменила, собираюсь в город перебираться, сестра зовёт. — Она улыбнулась, и улыбка у неё была светлая. — Я не говорю тебе «прощай». Скажу «спасибо». Тебе и ей.
Она кивнула в сторону фотографии тёти Зины на комоде и вышла. Я слышал, как хлопнула калитка. Вставать не хотелось. Я лежал, смотрел в старый деревянный потолок и чувствовал запах её тела на подушке.
Через три года я ехал мимо той деревни по трассе. Попросил водителя притормозить. Дом ещё стоял, но уже покосился. Я не стал выходить. Зачем? Я и так всё помнил: и запах трав, и скрип двери, и её родинки между грудей. И тот главный урок, который усвоил в ту ночь: иногда, чтобы по-настоящему почувствовать себя живым, нужно сначала побыть рядом со смертью. А ещё — что есть люди, которые появляются в твоей жизни всего на одну ночь, но остаются там навсегда.