Вечер пятницы выдался на удивление спокойным. Все дела приделаны, а мы с Андреем валялись на диване, уткнувшись в телефоны. Тишину нарушал только треск камина в телевизоре и редкие комментарии к какому-то футбольному матчу, который он смотрел.
Десятое сообщение за вечер. «Лера, давай просто поговорим. Пожалуйста». Отправлено. И снова этот противный, тошнотворный значок «прочитано», который так и не сменится на ответ. Я швырнул телефон на диван и потянулся за бутылкой пива.
Это место не было похоже на обычную поликлинику с её вечными очередями и выцветшими плакатами на стенах. Здесь всё дышало деньгами и приватностью: приглушённый свет, дорогая деревянная мебель, тихая, почти интимная атмосфера.
Воздух на вилле был густым и сладким, как перезрелый плод. Пахло нагретым мрамором, соленым бризом с моря и терпкими нотами недопитого «Пино-Нуар», забытого на краю бесконечного бассейна, в водах которого дробились и гасли огни Сочи.
Запах дешевого виски и сигаретного дыма висел в подвале густым туманом. Я сидела на старом кожаном диване, вжавшись в угол, и пыталась читать книгу на телефоне, но буквы расплывались. От скуки сводило скулы.
Она не знала, куда пришла. Вроде бы место совпадало с записью на листке: типа собеседование, типа в компанию секретаршей, как ей казалось, за неплохую сумму денег. Деваться было некуда — безвыходное положение.
Было уже глубоко за полночь, когда я услышал стук в дверь. Не звонок — стук. В подъезде нашего панельного дома-«корабля» звонок сломался еще при Горбачеве. В последнее время Анжелика стала возвращаться домой все позднее.
Я смотрю на нее, лежащую на кровати. Свет от лампы выхватывает из полумрака контуры ее идеально гладкого тела. Она только что из ванной, ее кожа еще влажная и теплая, пахнет мылом и предвкушением.
Дорога горит, колеса плавятся, я пытаюсь глубоко дышать, чтобы хоть немного ощутить кислород. Не могу больше ехать. Все время хочется пить. Угораздило же нас взять машину в аренду и поехать в горы, туда где жарче всего.
– Отпусти меня! Что ты творишь? – кричала она, надрывая голос, когда Роланд скручивал ей руки и волок к постели. Большой живот затруднял движения, а с заломленными за спину руками это было особенно тяжело.